«Художник года» Cosmoscow 2026 Игорь Самолет — об имени, жизни как перформансе и планах

Игорь, нельзя не спросить: ваша поэтичная фамилия — настоящая или псевдоним?

Псевдоним. Есть официальная легенда, что моя бабушка в подростковом возрасте устроила демарш: мол, хочу изменить фамилию! В советской России были популярны загадочные имена из аббревиатур или в честь каких-то знаковых вещей. Она хотела фамилию Самолет. Конечно, родители сказали: «С ума сошла?!». А когда она мне эту историю рассказывала, я подумал, что было бы здорово, если я реализую ее мечту. Правда это или неправда — уже и неизвестно (смеется).

По теме: Новая медиаинсталляция INTERIOR+DESIGN на Cosmoscow 2026

Когда выступили Самолетом?

Мы поехали в Вену на книжную ярмарку от Школы Родченко, где я учился, продавали там принты. И тут я понял, что пора! И подписал работы Igor Plane, то есть с переводом на английский. Сокурсники сказали: «Как-то это выглядит по-идиотски». И вот появился Igor Samolet. Однако на первом десятке принтов оставалось Plane, я везде перечеркивал и писал: Samolet. Это было очень спонтанно, не какая-то выстраданная штука. Но привыкал к имени я долго. Кому-то, знаете, с фамилией повезло. У многих они изначально художественного звучания. У меня по-другому. Я в поведении человек неартистичный, и мне все эти маневры, связанные с презентацией, даются нелегко. И к своему прозвищу-псевдониму привыкал скорее через своих друзей, которые начали меня так называть.

Но изначально вы учились на графического дизайнера в Сыктывкаре. Почему выбрали такой путь?

Да, отучился шесть лет… Это такая базовая история, что ты ходишь в художку, потом начинаешь подбирать себе профессию. А когда поступление в вуз на носу, начинаются метания. В Сыктывкаре, куда я приехал учиться, был выбор между театральным художником и графическим дизайнером — профессией, только входящей в моду в начале 2000-х. Вроде было интересно, вот и выбрал ее. Мне повезло в том, что это был факультет искусств университета, там были преподаватели по рисунку, живописи, которые нас учили жестко, именно как будущих живописцев: ты должен встать у мольберта и не отходить четыре часа! Задания были такие, как будто мы учимся в Суриковском училище. Специализированные дизайнерские предметы начались на четвертом курсе, все поменялось, но именно эти преподаватели зарядили нас на ремесленный труд. И, конечно, спустя годы ты понимаешь, что у тебя есть глазомер, чувство композиции, что ты можешь взять карандаш и нарисовать что угодно. Пусть не на высшем уровне владеешь, но не боишься материала, каких-то новых техник.

Но художником вы тогда себя еще не осознавали?

На последнем курсе у меня начали появляться мысли о том, что я художник. Я сам себе поставил задачу: в этот год сделать свою персональную выставку и защитить диплом. И сделал. Это была такая тотальная инсталляция, как сейчас я понимаю.

Тогда не понимали?

Тогда не было никаких институций, не было литературы, особенно в провинции. И интернет был по модему. Самое интересное о современном искусстве я узнавал из журналов об интерьере и дизайне! В 2006-м они были супермодные, очень толстые, с какой-нибудь вкладочкой об искусстве. Это было мое небольшое окно в этот мир. Я очень смутно себе современное искусство представлял, но чувствовал, что есть что-то другое, кроме того, что нам преподают. Интуитивно понимал, что мне интереснее делать художественный проект, чем дизайнерский. Поэтому, когда понял, чего мне не хватает, поступил в Школу Родченко.

Как прошла та первая выставка?

Достаточно успешно — вывезли потом все на помойку (смеется). У меня была такая странная идея, как у любого регионального начинающего художника, что ты в мире один и это нужно только тебе. Я придумал себе схему, что зарабатываю на искусство деньги и делаю его самостоятельно. Почему так получилось? Потому что не было среды вокруг. То есть она была, но другого качества, с другой оптикой. Я вернулся в свой родной город, где открыл отдел детских игрушек. И вот торгую я игрушками, в перерывах занимаюсь какими-то проектами. Решил скопить денег и издать фотокнигу — я же дизайнер, могу и сам ее сделать. И так накопил 200 тысяч.

Так в какой момент вы взяли в руки камеру?

Я изначально ощущал себя фотохудожником. А фотографировал всегда. Я вообще на мир смотрю через фотографию, и она изначально то выходила на передний план, то уходила. В той самой первой инсталляции тоже были снимки. Но не выхолощенные, не в рамах с паспарту. То есть они были частью моего языка.

Откуда в то время и в таких условиях была вообще уверенность в своем таланте в фотографии?

Я же ходил в фотокружок! (Смеется.) Снимал какие-то серии. Тогда вообще не знал, что существует проектная фотография, принцип серийности. Потом уже выяснилось, что-то, что я делал, — это не классическая фотография, а действительно ближе к современной, где важен принцип проектности, повторяемости, концептуальности.

Вернемся к книге: итак, вы с накопленными деньгами…

Да, сижу и думаю: у меня нет нужной среды, вот придут книжки из типографии, куда я их потащу, кому показывать буду, кому они вообще нужны? И набираю в интернете: «школа фотографии». Вылезает московская Школа Родченко. Смотрю: через неделю там консультации. Я беру все сбережения, сажусь на поезд и еду. И с первого же раза поступаю на курс «проектная фотография» Владимира Куприянова, который, к сожалению, стал для него последним. Ну, а книгу, кстати, я до сих пор не собрал, так все и лежит.

Там вы уже учились с мыслью, что вы художник?

Да, но еще смутной. Это же такое чувство внутри, которое нужно оформить в себе. И когда ты почувствовал, то будто бы должен произнести это вслух. А потом этот факт тебя пугает, потому что ты видишь, как живут художники (смеется). И с момента, когда ты понимаешь, что согласен на такую жизнь, ты начинаешь как бы быть художником. Я еще называю это «прыжок через материальное», когда у тебя обязательно будет ситуация, когда нужно решить, по какой дороге ты идешь. Потому что художник, особенно русский, — это суперпрокачанный во многих скиллах человек. Он должен уметь разгрузить-загрузить машину, выстроить логистику, подписать документы, сделать афишу, сверстать каталог, должен писать заявки и искать деньги, сделать само искусство, наконец! Имея такую прокачанность, он, выйдя на коммерческую площадку, может хорошо зарабатывать. У меня этот «прыжок» случился ровно в тот момент, когда не было денег вообще. Я начал искать работу по дизайну, думал: наконец-то эта корочка пригодится. И уже начал делать тестовое задание, как вдруг мне прислали гонорар за какой-то проект. И я переждал и пошел дальше по этой дороге. А в последние полгода, кстати, думал о том, что у меня больше не существует нехудожественного мышления. То есть в целом все вытеснило художественное.

Это как?

Это значит, что я вообще не смотрю на жизнь через призму обыденности. К примеру: покупаю хлеб и воспринимаю это действие, условно говоря, как ритуал какой-то. Это уже для меня некая сакральная вещь.

Перформанс?..

Да. Разговариваю с мамой и думаю: какой классный диалог, как это здорово! У меня все вообще трансформируется в художественный образ. То есть у меня в принципе нет простого проживания, не бывает такого, что я просто могу спокойно смотреть на вещи.

Вам это облегчает жизнь или усложняет?

Ну, это прикольно. Интересно!

Тем не менее, когда вы появились в видимом поле искусства, вас позиционировали как фотографа. Почему?

Это драма! (Смеется.) Потому что исторически фотограф не считается в России художником, это некая данность. И так как я действительно начинал с фотографии, с фотосерий — мы с куратором Аней Зайцевой показывали в МАММ проекты «Завтрак для Артема», «Гербарий» и другие, — то меня запомнили как фотографа. Это был продуктивный период. Но вдруг для меня фотография стала фотоизображением. То есть я понял, что фотоизображение можно использовать. Я занялся производством контента, появились скриншоты, и скриншоты начали уже складываться в инсталляции. Но изображение оставалось, просто его значимость менялась, оно стало по-другому для меня звучать. И действительно, был достаточно тяжелый и долгий период принятия средой того, что я не фотограф, а художник. Помню, даже когда к Лене Селиной в первый раз пришел в галерею XL с эскизами инсталляции, она сказала: «Ну, Игорь… В принципе, ты хороший фотограф». (Смеется.) Так что переход в общей сложности занял, кажется, лет пять.

Первые свои работы, которые причислили бы к художественным, помните?

До сих пор горжусь первым проблеском своего концептуального мышления. В 2000 году мне стало понятно, что сериал «Санта-Барбара» зашит в культурный код нашей страны. И тогда, будучи человеком, который вообще не знает, что такое современное искусство, я начал собирать пакеты с фотографиями героев сериала. Они были коллекционные, с номерами. На первой выставке в Сыктывкаре оформил их в рамы и вот так развесил. Интересно, что через 20 лет Дом культуры «ГЭС-2» тоже открывался проектом про «Санта-Барбару» — исландца Рагнара Кьяртанссона.

Ваши последние инсталляции были из вариативных материалов, в том числе из бронзы и птичьих чучел. Как дался переход?

Действительно, у меня есть периоды. Вот был фотопериод, я с ним закончил, появились инсталляции. Причем инсталляции очень яркие, такие супердекоративные. Как, например, «Энергия ошибки» в том же МАММ — со скриншотами личных переписок, голосовалок, в общем, контентом. Это продлилось четыре-пять лет. Потом я вдруг понял, что мне вообще не нравится цвет, он забивает все мысли, и я просто сказал себе: «Все, не работаю с цветом». Контент остался, но стал черно-белым. И так я прожил три или четыре года. Дальше происходит новый интересный поворот — я перестал интересоваться контентом, перестал его производить. Я увлекся советским модернизмом, появилась бронза. Это такой шаг к символизму. И это уже третий период, где есть бетон и бронза. По поводу перехода на другие материалы: да, действительно, в этом есть сложность, потому что тебе нужно полностью апгрейдиться. Это разная логистика, по-разному все производится. Где-то ты участвуешь, где-то делегируешь, но в любом случае рисуешь эскизы и все контролируешь.

В 2019-м ярмарка Cosmoscow совместно с банком-спонсором назвала вас «Лучшим молодым художником». В этом году вы стали «Художником года». Что дают эти звания? Тогда и сейчас?

Прежде всего — внимание, какую-то медийность. В прошлый раз банк должен был взять какую-то работу в корпоративную коллекцию и пригласить в арт-резиденцию в Швейцарии. Но начался ковид, и все закрылись. Тогда просто выплатили компенсацию. Сегодня чуть другая история: сделал специальный проект для Cosmoscow. 

Вдохновляйтесь ВКонтакте с нами