Большой разговор с Григорием Ореховым о современной скульптуре в контексте города
19 ноября 2025 г.
Григорий Орехов — художник и скульптор, сын выдающегося российского скульптора и академика Юрия Орехова. Он создает масштабные сайт-специфик инсталляции, ленд-арт и паблик-арт проекты, сочетая чистоту формы и выразительный месседж. Автор знаковых работ, среди которых «Агата», «Континуум», первая современная скульптура Казимиру Малевичу в одноименном подмосковном парке и завораживающий масштабом и красотой ленд-арт проект El Mirage в Калифорнии. Скульптор также участвует в музейных выставках и ярмарках современного искусства, его работы находятся в собрании Русского музея, ММАМ и частных коллекциях.
По теме: Сайт-специфик инсталляция на дне озера El Mirage от Григория Орехова
INTERIOR+DESIGN побывал в его мастерской, где когда‑то работал отец Григория, чтобы поговорить о пути художника, об интуиции, которая приводит его к масштабным проектам, а также о том, что такое современная скульптура и какую роль она играет в городском пространстве.
Поговорим о современной скульптуре. Как сегодня трактуется это понятие?
Прежде всего, современная скульптура — это «актуальное» искусство. В современной концепции все трехмерное и объемное считают скульптурой, в российской традиции ею всегда считалось только фигуративное изображение. Но мои работы совсем не подходят под то, что считается «скульптурой». В них важна не изобразительность, а месседж или влияние событий — это основной двигатель творчества.
«Все мои работы абсолютно интуитивны — происходит вспышка, появляется идея, которую важно зафиксировать, где бы ты ни был»
Форма твоих работ абстрактна. Как она создается и как в ней считывать высказывание?
Мне трудно анализировать, но кажется, что суть считывается единицами. Наши покупатели в основном выбирают искусство, опираясь прежде всего на эмоциональное восприятие. Но мне грех жаловаться. Я могу назвать себя абсолютно счастливым человеком — мне удается создавать абстрактные вещи, которые, может быть, и непонятны большинству, но ясно воспринимаются коллекционерами. Если бы мой отец (скульптор Юрий Орехов, народный художник РСФСР — прим. ред.) был жив, он бы сказал: «Гриша, ты превзошел меня». В его время можно было работать исключительно на заказ, но большое количество этих заказов практически не позволяло ему работать для себя. Мои работы появляются как личное высказывание, и уже потом у них появляется свой покупатель, коллекционер.
Помимо традиционной монументальной скульптуры, в городе сегодня появляются временные и site-specific объекты. Существует ли разница подходов к их созданию?
Одна из моих последних работ — «Континуум» на территории ГКБ № 31 им. академика Г. М. Савельевой в Москве. Для меня эта работа была одной из сложнейших. Я не знал, что делать, все идеи были буквально «в лоб». Но я вернулся к самой первой личной ассоциации — зеркало как всеобъемлющий взор врача, который видит больше, чем любой человек. Она же определила выбор материала: медицина для меня — это нержавеющая сталь и стерильные поверхности. Руководитель больницы собрал настоящий арт-консилиум, и ему очень понравилось название работы, которое можно трактовать и как медицинский термин. Континуум — это процессы, которые не статичны. Здоровье и любой процесс восстановления — это всегда динамика. Название — важнейший элемент в работе, тот самый месседж. Ольга Свиблова, которая курировала этот проект, так и сказала: «Григорий, название и форма — это просто идеально. Этот объект именно континуум».
Многие твои работы узнаваемы, в том числе и за счет выбора материала…
В работе отца всегда оставались детали, обрезки из бронзы — в мастерской была и остается литейная мастерская. Я эти кусочки брал, полировал, какие-то абстрактные вещи делал. Меня привлекали зеркальные поверхности и вообще металл. Отец поощрял все, что я делаю, и никогда не критиковал мой труд, хотя и направлял меня в сторону классической скульптуры. Он привозил книги из-за границы, я уже тогда видел Энтони Гормли, узнал про Константина Бранкузи. Для меня это было тогда открытие, я вдруг увидел, что мне нравится и к чему я хочу идти. Для меня Бранкузи — один из главных художников, который на меня повлиял, это был пример и ориентир, каким я себя видел, если буду художником.
Какая роль у современной скульптуры в городе?
Мы говорим о современной скульптуре в городе, которой у нас сейчас нет. Все памятники посвящены деятелям или событиям, это монументы, это наша традиция. Из современных была «Большая глина» Урса Фишера, но ее переместили, к сожалению. Она уже прижилась, выдержав всю критику, которая была обращена на нее. Мне крайне не хватает современной скульптуры в Москве. Вопреки всем критикам я буду называть это скульптурой, потому что для меня, повторюсь, — это объемная пластическая форма в любом материале, в любой вариации, даже если она эфемерна.
«Сейчас мне ближе site-specific инсталляции и ленд-арт. Мне нравится притрагиваться к миру, создавая масштабные высказывания»
Причем, сразу оговорюсь, что не обязательно их устанавливать на постоянной основе, потому что каждая вещь должна быть проверена временем. И это будет всегда компромисс между критиками и авторами, которым необходимо высказываться, выставляться. Мое предложение — сделать в Москве несколько пьедесталов, где будет меняться экспозиция. Сад Тюильри в Париже — лучший пример. Там каждый год проходят паблик-арт выставки, но нет такой острой полемики, потому что все знают, что это временная выставка. Я вообще люблю временные проекты, как спектакль в театре. Ты его увидел и запомнил, у тебя это осталось в памяти. До сих пор вспоминаю работу Урса Фишера The Wave, которая идеально дополняла ансамбль Вандомской площади.
Недавно ты участвовал в конкурсе StoneArt на создание паблик-арт объекта.
Сотрудничество с девелоперами — это почти единственная возможность для художников реализовывать свои работы в городе. Потому что это частная собственность, и они на своей территории могут сделать все что угодно. Например, сейчас для Upside Development делаю работу, которая будет стоять прямо на главной улице в Москве, но на их территории. Иначе, чтобы разместить в городе что-то, вы должны пройти комиссию по монументальному искусству при Мосгордуме, обязательно найти спонсора, это должен быть подарок Москве — целая процедура. С другой стороны, сейчас приходит много запросов на установку арт-объектов то в одном, то в другом ЖК. Но зачем? Невозможно создать масштабное произведение, имея бюджеты на банальные «малые архитектурные формы». Я за осмысленную и точечную установку современных произведений.
«Часто предлагают начать с какого-то района в Новой Москве. Считаю, что это неправильно, надо начинать с центра. Произведения должны быть в городе на сцене, в первом ряду, а не где-то на задворках»
Что определяет выбор локации для расположения публичного арт-объекта?
Сейчас мне ближе site-specific инсталляции и ленд-арт. Не только скульптуры, но и проекты, которые могут трансформировать пространство. Мне нравится притрагиваться к миру, создавая масштабные высказывания. Но вместе с тем есть огромная проблема в их реализации на открытых территориях. Сегодня сложно найти нетронутый ландшафт — визуальный шум повсюду выдает присутствие человека. В поисках места для инсталляции Soft Power я проехал сотни километров по Франции, пока не нашел то самое место, где природа будет в гармонии с эфемерным объектом — «баррикадой». Ведь она — символ альтернативы грубой силе вооруженных конфликтов и катаклизмов, вызванных тем самым антропогенным воздействием на природу. На стадии согласования два проекта, но это может занять годы. Один из них — Steel Shards в Центральном парке Нью-Йорка.
Не становится ли скульптура элементом поп-культуры? Где проходит граница между смыслом и формой?
Одна из моих последних работ — это функциональная скульптура: лонгборд, который был представлен на Cosmoscow 2025 на стенде a-s-t-r-a gallery. Работа называется «Мираж». Во-первых, она названа так же, как район высохшего озера El Mirage в Калифорнии, где я снимал видео с этим объектом. Во-вторых, это образ пути, миража, который становится реальностью. И в этом смысле лонгборд — мой путь. Скульптура здесь не элемент поп-культуры, потому что ее форма и материал служат художественной идее. Лонгборд может существовать как самостоятельный объект, но в контексте произведения он становится носителем смыслов, а не образом массовой поп-культуры.
Я всегда сам себе задаю вопрос, куда я иду. У меня очень сильно развита интуиция, еще с детства, и я полагаюсь на нее в своих работах. Вот с тем же «Континуумом» — мои работы абсолютно интуитивны. Происходит вспышка, появляется идея, которую мне очень важно зафиксировать. Потому что она может также быстро улетучиться в секунду. Недавно я видел интервью Линча, где он говорит как раз об этом, что нужно просто поймать эту идею и удержать ее, где бы ты ни был в этот момент времени.
